10 июня 2023 года, в аудитории № 312 главного корпуса Московского университета, где воздух, пропитанный пылью старых учебников и едва уловимым запахом линолеума, казался особенно тяжёлым, произошла одна из тех мелких, но по-своему примечательных катастроф, что так часто подстерегают человеческий разум в момент наивысшего напряжения.
Следует отметить, что главный герой этой истории, студент четвёртого курса филологического факультета по имени Арсений Вадимович Ковалёв, представлял собою типичный, хотя и несколько утрированный образец того поколения, которое принято называть «сознательно-ответственным». Это был молодой человек двадцати одного года от роду, среднего роста, с узкими плечами и слегка сутулой осанкой, приобретённой за годы сидения над конспектами. Лицо его, бледное, с высоким лбом и тонкими, почти аскетическими чертами, было украшено очками в тонкой металлической оправе, за стёклами которых прятались серые, слегка близорукие глаза, всегда смотревшие на мир с выражением сдержанного превосходства. Волосы, тёмно-русые и уже начавшие редеть на висках, он зачёсывал назад, что придавало ему вид человека, преждевременно повзрослевшего. Характер Арсения Вадимовича следовало считать методичным до педантизма: весь семестр он, не пропуская ни единой лекции, тщательно конспектировал каждое слово преподавателя, составлял цветные схемы, выписывал цитаты и даже, в порыве особого усердия, составил собственный сводный реферат по всему курсу «Истории русской литературной критики XIX века», объёмом в сто сорок семь страниц.
Нужно считать, что именно эта чрезмерная подготовленность и стала первопричиной той странности, которая случилась с ним в тот роковой день. Войдя в аудиторию ровно в девять часов утра, Арсений Вадимович, как всегда, занял место в третьем ряду у окна, разложил перед собой четыре ручки разных цветов, бутылку воды без газа и толстую тетрадь с закладками. Когда же ассистентка разложила на столе экзаменационные билеты, он, внутренне торжествуя, потянулся к тому, что лежал ближе всего, уверенный, что любой из тридцати двух вопросов окажется для него лёгкой прогулкой.
Однако, развернув сложенный вдвое листок, он обнаружил, что перед ним лежит вовсе не то, чего следовало ожидать. Вместо привычных формулировок из программы перед его глазами предстали слова: «Анализ критических взглядов Н. Н. Страхова на позднее творчество Л. Н. Толстого в контексте полемики 1880-1890-х годов». Вопрос, который не только не входил в официальную программу, но и, насколько мог судить Арсений Вадимович, вообще не упоминался ни в одном из прочитанных им учебников.
Не поддаётся описанию то выражение, которое появилось на лице молодого человека в следующие несколько секунд. Бледность, и без того свойственная его облику, усилилась до почти мраморного оттенка, а пальцы, сжимавшие билет, слегка задрожали. Следует отметить, что в этот момент в голове Арсения Вадимовича происходила настоящая интеллектуальная катастрофа: все тщательно выстроенные карточки знаний, все цветовые коды и мнемонические схемы рушились, словно карточный домик, оставляя после себя лишь пустоту и лёгкое, почти комическое недоумение.
Когда подошла его очередь отвечать, он поднялся, держа в руках билет, словно это была не бумажка, а приговор. Преподавательница, Елена Сергеевна Морозова, женщина лет пятидесяти с аккуратной причёской и взглядом, в котором всегда присутствовала едва заметная ирония, посмотрела на него поверх очков.
- Ну что ж, Арсений Вадимович, - произнесла она своим ровным, академическим голосом, - слушаем вас.
- Позвольте заметить, Елена Сергеевна, - начал он, и в голосе его прозвучали одновременно и почтение, и едва сдерживаемое раздражение, - данный вопрос, насколько мне известно, не входил в утверждённую программу курса. Я подготовился по всем тридцати двум темам, которые были озвучены на установочной лекции, однако...
- Однако жизнь, Арсений Вадимович, - перебила она с лёгкой улыбкой, - редко следует утверждённым программам. Это, пожалуй, и есть главный урок, который вы должны были вынести из нашего курса.
Завершая этот небольшой эпизод, следует отметить, что в тот день Арсений Вадимович Ковалёв получил оценку «удовлетворительно», впервые за всё время обучения. И хотя это событие вряд ли можно назвать началом настоящей катастрофы в его жизни, оно, несомненно, стало той странностью, после которой молодой человек начал постепенно понимать: даже самое тщательное планирование не способно учесть всех возможных отклонений от заданного курса, что, в сущности, и составляет главную прелесть и главную горечь существования.